Воспоминания о Серове

Воспоминания о Серове

Воспоминания Владимира фон Дервиза

Он был молчалив…

Портрет Д.Г. Дервиза, 1895. Холст, масло, 64,5 х 53,5. Фонд Валентина Серова

Во время нашего первого знакомства ему было 18 или 19 лет; он был тогда юношей, небольшого роста, с чуть пробивающейся светлой бородой и усами, скромного вида, скромно одетый. Сначала он произвёл на меня впечатление замкнутого и несколько угрюмого человека. Но по мере нашего сближения всё больше узнавалось его настоящее лицо. Он был очень добрый, мягкий и отзывчивый человек, по большей части весёлый и приветливый.

Этот угрюмый и замкнутый вид, с которым он встречал малознакомого человека, происходил от его большой неуверенности в себе и чисто юношеского самолюбия и нежелания уронить себя. Довольно долго он принимал этот вид при встрече с людьми новыми, малознакомыми. Лишь значительно позднее, когда он стал известен и у него появилась большая уверенность в себе, он в значительной мере избавился от этого угрюмого вида.

Валентин Александрович отличался совершенно исключительной простотой, прямотой и, несмотря на свой по виду мягкий характер, умел отстаивать свои взгляды и не поступался своими убеждениями.
Как известно, Валентин Александрович ушёл из академии, не окончив курса, так как не мог выносить царившей в ней рутины, казёнщины и т.д. Помню, как его убеждал кто-то из академии вернуться в неё и допрашивал, почему он её оставил. Он решительно отказался, заявив, что даже вида стен академии он не переносит. Потом ему поднесли звание академика, и он принял его не без колебания.
Затем, в 1905 году, после жестокой расправы царского правительства и стрельбы на улицах по демонстрантам, Валентин Александрович и Поленов, узнав, что войска, производившие расстрелы, были подчинены тому же великому князю Владимиру Александровичу, который состоял президентом Академии художеств, подали общее заявление в академию с отказом от звания, им предоставленного, и прав, с ним связанных.
И я знаю, что Валентин Александрович более в академии не состоял. Поступил он так под влиянием впечатления от расстрела демонстрантов около академии, случайным свидетелем которого он был: он видел убитых детей и женщин, видел атаку казаков на безоружную толпу, видел улицу в крови; он не мог спокойно рассказывать об этом, и это впечатление осталось в его памяти навсегда неизгладимым. Вскоре потом он решительно отказался писать портрет Николая II, когда ему это предложили.
Его обращение в кругу знакомых и близких было совершенно просто, и он искренне увлекался всякими забавами наряду с самой зелёной молодёжью.
Несмотря на несколько мешковатую фигуру, он отличался большой ловкостью и лёгкостью движений. Любил верховую езду и ездил великолепно. Он также увлекался лыжным спортом и играл с увлечением в городки. Первый приступ грудной жабы, сведшей его в могилу, он почувствовал месяца за три до смерти, после усиленных движений во время игры в городки. О лёгкости его движений можно судить по тому, что он во время домашнего спектакля у Саввы Ивановича Мамонтова изображал восточную танцовщицу, одетый в костюм балерины, с лицом, закутанным шарфом, и выделывал всевозможные па и прыжки, так удачно подражая балерине, что его мать, присутствовавшая на спектакле, его не узнала.
Валентин Александрович отличался необыкновенной деликатностью по отношению ко всем, с кем приходил в соприкосновение (только почитателей его таланта совершенно не терпел и в обращении с ними мог дойти до грубости).
Случайно обидев кого-нибудь, он долго мучился от сознания причинённой другому неприятности. Так, мне приходит на память случай, бывший с ним в Париже, где он с мужем своей кузины, скульптором Ефимовым, имел общую мастерскую, устроенную в закрытой капелле упразднённого монастыря. Он разговаривал с кузиной (тоже художницей и хорошо знавшей и писавшей лошадей) о лошадях. Какая-то его фраза её обидела: она рассердилась и заявила, что ещё неизвестно, кто лучше знает и изображает лошадей – он или она. Он тоже был рассержен и ушёл, не помирившись. Несколько дней он ходил мрачный, его грызло сознание, что он обидел кузину, и наконец, чтобы покончить с этой неприятностью, он предложил ей дуэль, состоявшую в том, что каждый из них должен зарисовать лошадей по памяти, а решить, чей рисунок лучше, должен был её муж. Дуэль состоялась; конечно, его рисунок оказался лучше, и он сейчас же подарил его кузине.
Валентин Александрович говорил мало, был вообще молчалив, но всякое его замечание, всякое определение было веско и коротко выражало мысль. Это была та лаконичность, к которой он стремился и которую осуществлял в своей живописи и рисунках. Встретив новое лицо, он часто одним-двумя словами определял его необычайно точно, остроумно и с тончайшим юмором. Это было то остроумное слово, которое русский человек, по утверждению Гоголя, навеки придаёт человеку, с которым он так и остаётся до самой смерти.
Пользуясь своей способностью подражания, Валентин Александрович, заметив в собеседнике смешную сторону, привычку или манеру, начинал ей подражать, но настолько незаметно, что собеседник этого не замечал, и только окружающие потешались этой игрой.
Нельзя не упомянуть и о том, что поражало Валентина Александровича и чем он восхищался из произведений искусства.
Побывав в первый раз в Италии, он говорил мне, что самое сильное впечатление из произведений искусства на него произвела «Мадонна» Микеланджело (неоконченная), и затем, когда он побывал в Риме, опять Микеланджело его поразил больше всего. От Сикстинской капеллы он не мог оторваться. Зданиями Флоренции он восторгался и, видимо, страдал, рассказывая чуть не со слезами о том, что во Флоренции трамвайная линия проведена вокруг собора, причём кронштейны для воздушной проводки вбиты в стены собора, и целый день раздаётся вокруг него ужасающий визг и лязг вагонных колёс на поворотах… Из поездки в Грецию он вернулся в таком восторженном состоянии и настроении, в каком я его никогда не видел. Он восторгался уменьем древних греков выбирать в природе места для своих сооружений. Восторгался горами, окружающими Дельфы, общим видом страны, в которой стояли Афины с Акрополем.
Из отдельных древних произведений он особенно восхищался бронзовым возничим из Дельф и афинскими корами.
Приведу одно обстоятельство, малоизвестное в кругах, интересующихся Серовым и его произведениями. Результатом поездки Серова в Грецию были картины «Одиссей и Навзикая» (в нескольких редакциях) и многочисленные попытки изобразить Европу на быке. Кроме исканий самого изображения, он никак не мог остановиться в выборе способа его выполнения. Он испробовал масло, темперу, акварель и даже вылепил её из глины, и все это его не удовлетворяло. Он умер, не остановившись окончательно ни на чём. И вот после его смерти, разбирая с Ефимовым его стол, мы нашли иконную доску с написанной на ней яичными красками иконописным приёмом головой «коры» с морем и «дельфинами» на заднем плане, с таким украшением на голове, какое он изображал на голове Европы. Похоже на то, что он пытался применить к этому изображению, целиком принадлежащему Древней Греции, иконописный приём, дошедший к нам из глубокой древности и, весьма возможно, имеющий корни в той же Греции.
Тут я вспомнил, что несколько месяцев до этого я застал в мастерской Валентина Александровича старого иконописца, который писал на доске небольшую икону. Валентин Александрович изредка подходил к нему и смотрел, как он выполняет свою задачу: он на примере изучал приёмы и способы, употребляемые иконописцами.
Серов умер сорока шести лет; он должен был ещё много жить и создать много великих ценностей.
Умер он несомненно вследствие той непрестанной нервной работы, которую выполнял более 25 лет. О количестве его работ лично я получил некоторое представление после его смерти, когда мы с И.С. Остроуховым и И.С. Ефимовым разбирали его папки, альбомы, холсты и картоны, а затем на его посмертной выставке, где мы окинули взглядом большинство из оконченных им портретов и картин.
Тут воочию можно было видеть, посредством чего он добивался совершенства в «рукомесле», как он говорил о живописи.
В Москве, живя в семье, Серов работал вне дома над портретами, и эта работа его была меньше заметна. Но когда он жил, например, в Париже и целыми днями работал в своей мастерской, а вечерами рисовал в различных студиях, то надо было удивляться его выносливости, выдержке и терпению.
Сильно подорвала его здоровье болезнь, случившаяся с ним в 1903 году. Ему делали операцию, и он долго после этого был в положении полубольного. Он боялся повторения болезни, и эта мысль держала его в постоянном страхе смерти.
Не имея никаких запасов, расходуя всё, что он зарабатывал, на жизнь семьи, он ужасался при мысли о положении, в котором осталась бы его семья в случае его смерти. Есть целый ряд указаний на то, что эта мысль его почти не покидала. Так, занимая за несколько дней перед смертью 400 рублей у знакомого, он с сомнением переспросил его: «А вы не боитесь, что я умру, не уплатив? Впрочем, – добавил он,– если бы это и случилось, там есть мои картины, которые можно продать». Затем, проходя по Моховой, мимо здания библиотеки университета, он обратил внимание спутника на русты, которыми украшен нижний этаж здания, и сказал: «Смотрите, это всё крышки гробов, разной величины – на всякий рост».


Валентин Серов в воспоминаниях современников. Абрамцево

Участники Абрамцевского художественного кружка.
Слева направо: С.И. Мамонтов, И.С. Остроухов, М.М. Антокольский,
П.А. Спиро, В.Д. Поленов и В.А. Серов.
Москва. [1884]. ГТГ

Впервые Серов приехал в Абрамцево вместе с матерью летом 1875 года. Вокруг владельцев этой подмосковной усадьбы С.И. и Е.Г.Мамонтовых сформировался художественный кружок, куда вошли известные художники и скульпторы последней четверти  XIX – начала ХХ века. Дружная творческая атмосфера кружка оказала большое влияние на формирование Серова как живописца. 

Об одном из визитов в Абрамцево Серов рассказывает летом 1884 года в письме своей будущей жене, Ольге Фёдоровне Трубниковой:

«Я уже здесь, в Абрамцеве около 2-х недель. Не знаю, что тебе написать о лицах, меня окружающих. Ты ведь все-таки мало от меня слышала о Мамонтовых. Буду говорить лучше о лице, более или менее тебе известном, — об Антокольском. Сегодня он только уехал, а то все время был тут. Виделся, конечно, каждый день. Часто беседовали об искусстве, конечно. Часто просто слушал, как он спорил об искусстве же с Васнецовым (он здесь живет, ты не знаешь его?) и другими.

Умный он и начитанный (Аарон), но нетерпимый и в споре почти невозможен. Знаменитые люди часто, если не всегда, такие. Он прекрасно, серьезно относится к искусству, так же, как я хочу относиться, и работает, ты сама знаешь, видела его работы. Нравится мне тоже, что он не стоит за западное пошлое, бессодержательное направление искусства и бранит его. Странно, хотя мне и нравится это, он по приезде моем запретил мне работать и сказал, я понимаю его, что до тех пор, пока мне нестерпимо не захочется работать — не работать, т, е. морить себя голодом, чтобы потом с удвоенным или утроенным аппетитом приняться за пищу, а здесь за работу.

Дом в Абрамцеве. Этюд. 1886
Дерево, масло. 17,7 × 11. ГТГ

Я послушался и недели полторы ничего не делал, т.е. не писал, а принялся по его же совету за чтение (советовал тоже не стеснять себя выбором, читать все: научное, беллетристику, путешествия и т. д. <…>). Я откопал «Фрегат “Паллада”» и, несмотря на скуку, которой там все-таки порядком, хотя она и прекрасная вещь и много в ней красивого, я все же с удовольствием кончил это длинное путешествие. Читал еще Шевченко и еще что-то. (Видишь, я тоже перечитываю те книги, которые читал или читаю, как и ты).

Работать начал только теперь. Начал этюд, пейзаж (не веселенький). Ах! Нарисовал портрет Антокольского. Сейчас буду хвастать: рисовали мы, Васнецов и я, с Антокольского, и, представь, у меня лучше. Строже, манера хорошая и похож или, если и не совсем, то во всяком случае похожее васнецовского. Антокольский хвалил, особенно за прием — это последнее меня очень радует, что прав Чистяков и его манера (это передай Дервизу). Тем не менее все-таки портрет особенного ничего из себя не представляет — увидите сами…»

Источник: Серов – О.Ф.Трубниковой <Около 13 июля 1884 г.> Абрамцево // Валентин Серов в переписке, документах и интервью. Л., 1985. Т. 1. С.34.
Автор-составитель публикации – Надежда Мусянкова.

 


Валентин Серов в воспоминаниях современников. Домотканово

Портрет Н.Я. фон Дервиз с ребенком. 1888–1889 Не окончен. Железо, масло. 142 х 71, ГТГ

 

Поместье в Тверской губернии было приобретено по совету Серова его другом В.Д.Дервизом в 1886 году. Впервые побывав там, Серов “сразу пленился окружающим пейзажем”.
Художник “часто и подолгу жил в Домотканове. Здесь им были созданы многие значительные полотна. Пребывание в Домотканове благотворно действовало на Серова, и это отмечали многие современники.
Именно там художник “создал свой собственный серовский жанр, столь ценимый уже тогда, в его юные годы. <…> само Домотканово вызвало на его холстах ту мягкую, сочную красочность, которою залюбовались ценители его таланта”.
В.Д.Дервиз вспоминал о работе В.А.Серова в Домотканове: “Серов любил рисовать животных. Количество сделанных им набросков животных огромно. Особенно любил он лошадей и знал их превосходно. Но ему приходилось писать не то, что он любил, а то, что ему заказывали. Семья требовала средств (и немалых), и он брался писать портреты людей, не представлявших никакого интереса ни в смысле содержания, ни в смысле внешности. Часто, написав такой портрет в Москве, он ехал в деревню и там выискивал красивое или интересное лицо и писал его с наслаждением.

Октябрь. Домотканово. 1895
Холст, масло. 48,5 х 70,7. ГТГ

Так, я помню, с каким удовольствием он рисовал голову школьной учительницы – местной крестьянки; или как он восхищался лицом одной женщины из ближней деревни, которая послужила оригиналом для его картины “Крестьянка с лошадью” (в Третьяковской галерее). <…> С неменьшим увлечением Валентин Александрович писал виды русской природы. Это служило ему таким же  отдыхом после изготовления скучных и особенно нудных (вследствие необходимости их писать) портретов…”

Источники:
О.В. Серова. Воспоминания о моем отце Валентине Александровиче Серове. М., 1986. С. 38.
В.С. Серова. Как рос мой сын. М., 1968. С. 111
В.Д. Дервиз. Воспоминания о В.А. Серове // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 1. С. 208.


Валентин Серов из воспоминаний Бенуа. “Мир искусства”

“Скучный Серов”. Автошарж.
1910–1911. Бумага, графитный
карандаш. 17,5 × 10,7
Государственная Третьяковская
галерея

Художественное объединение “Мир искусства” возникло на основе дружеского кружка петербургской молодежи, сложившегося вокруг одноименного журнала на рубеже 1890-х — 1900-х годов. Возглавлял кружок Александр Николаевич Бенуа, а решение организационно-практических задач осуществлял Сергей Павлович Дягилев.

Ядро кружка составляли Л.С.Бакст, Е.Е.Лансере, В.Ф.Нувель, А.П.Нурок, Д.В.Философов, К.А.Сомов. На первый план деятели “Мира искусства” выдвинули проблему эстетики, художественной формы и мастерства, а также задачу освоения наследия мировой культуры. Валентин Серов был одним из авторитетнейших членов редколлегии журнала, а также принимал деятельное участие в организации выставок.
Из воспоминаний Бенуа:
“Вообще, Серов был скорее недоступен. Этот несколько мнительный, недоверчивый человек неохотно сближался, поэтому дружеские отношения со всей нашей компанией должны были завязаться с Серовым не без некоторых с его стороны колебаний, а то и огорчений. <…>

С.П.Дягилев и В.Ф.Нувель
через 15 лет. Шарж. 1901
Бумага, графитный карандаш.
24,5 × 21,1
Санкт-Петербургский
государственный музей театрального
и музыкального искусства

Серова отнюдь не следует себе представлять в виде какого-то угрюмого пуританина-цензора, и менее всего он походил на “гувернера”. Скорее тон гувернера (или, как мы его дразнили, “гувернантки”) брал иногда Дима [Философов]; напротив, Серов терпеть не мог всякую “цензуру”. Он любил и сам пошутить, и никто так не наслаждался удачными шутками других, как он.
Как очаровательно он смеялся, какая острая наблюдательность, какой своеобразный и подчас очень ядовитый юмор просвечивал в его замечаниях! Какие чудесные, необычайно меткие карикатуры нарисовал он на всех нас! Этими рисунками была завешана целая стена той боковой комнаты, которая в квартире Дягилева служила “редакцией” в тесном смысле и куда посторонние не допускались. <…>
Но чего Серов положительно не терпел, так это кривляния и хитрения в обращении с друзьями. Тут больше всего попадало Сереже [Дягилеву], но попадало и мне, и Баксту, и Валечке [Нувелю], причем еще раз прибавлю: это “попаданье” выражалось не столько в словах, сколько во взгляде, в странно наступавшем молчании, в том, что Серов вставал и начинал прощаться, когда ему на самом деле некуда было спешить.
Особенно его огорчали циничные “сальности”. Зато когда беседа с друзьями была ему по душе, он готов был пропустить даже и очень нужное для него свидание”.

 

Источник:
Бенуа А.Н. Из четвертой книги мемуаров “Жизнь художника” // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 1. С. 391–392.


Валентин Серов из воспоминаний Ульянова Н.П. Преподаватель Московского училища живописи, ваяния и зодчества.

Натурщица. 1905
Картон, темпера, белила. 68 × 63
Государственная Третьяковская галерея

 

Значительным этапом в жизни художника была педагогическая деятельность. Серов стал преподавателем Московского училища живописи, ваяния и зодчества в 1897 году, сменив К.А.Савицкого. С 1901 по 1909 год Серов вместе с Константином Коровиным руководил портретно-жанровой мастерской, в которую имели право поступать выпускники Училища.
Обучение в серовской мастерской строилось на культе натуры. Серов ввел ряд нововведений в процесс подготовки художников: он инициировал открытие начального класса, придавал большое значение рисунку как основе живописи, значительно ускорил темп работы над этюдами, привлекал к позированию женщин, работал рядом со своими учениками, вдохновляя их личным примером.
Серов неизменно заботился об учащихся, о доступности для них качественных живописных материалов, о выделении пособий и стипендий. Среди его учеников были Н.П.Ульянов, П.В.Кузнецов, Н.Н.Сапунов, М.С.Сарьян, К.Ф.Юон и другие.

Натурщица с распущенными волосами. 1899. Бумага на картоне, акварель, тушь,белила. 52,4 × 35,5 Государственная Третьяковская галерея

“Свой месяц дежурства на вечерних занятиях Серов начал с того, что забраковал живших при Училище постоянных натурщиков, нашел на стороне молодого, с крепким телом парня и поставил его в самую простую позу, причем тут вместе с учениками сел рисовать его сам.<…>
Где же это видано, чтобы преподаватель, “уважающий себя” и дорожащий своим авторитетом, прославленный художник, рискнул на этот неосторожный шаг? А Серов сидит на верхней парте и делает то, что делают все: спокойно, сосредоточенно рисует, забыв об окружающих. И вдруг, не отрываясь от работы, он твердо, как бы для себя, но в первый раз говорит во всеуслышание: “Натурщик поставлен не на месяц, а всего на три вечера. Никаких фонов, никакой тушевки. Голый рисунок — и больше ничего!” И через несколько минут: “Никакого соуса, никакой растушевки — вот и все. Надоели рисунки вроде заслонок”.
<…> До него мы делали рисунки по целому месяцу. Серов же требует быстрой зарисовки и часто ставит модель на один сеанс. Более того, показав модель минут пять или несколько дольше, он предлагает нарисовать ее по памяти. Этого не было никогда.
<…> Серову было интересно наблюдать за молодежью и, наблюдая, самому находиться в постоянном познавательном и творческом процессе. Выбирал ли он модель, выискивал ли ей позу — он всегда делал это столько же для учеников, сколько и для себя, имея в виду свои собственные опыты и замыслы. Его мастерская была лабораторией, отнюдь не замыкавшейся в портретных задачах, хотя портрету и было отведено в ней большое место”.

Источник:
Ульянов Н.П. Воспоминания о Серове // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 2. С. 116, 120.


Валентин Серов из воспоминаний Константина Коровина.

Портрет К.А.Коровина. 1891 Холст, масло. 112 × 89,7. Государственная Третьяковская галерея

Константин Алексеевич Коровин (1861–1939) был одним из немногих близких друзей Серова. Познакомились они в 1884 году в доме С.И.Мамонтова.
Их жизнь и творчество были тесно взаимосвязаны: они создавали совместные произведения — композицию “Хождение Христа по водам” (1890), декорации к опере “Юдифь” в 1898 и 1908 годах, портрет Ф.И.Шаляпина (1904). Вдвоем они ездили на этюды во Владимирскую губернию в 1891 году, совершили путешествие на Север в 1894-м, имели общую мастерскую на Долгоруковской улице в Москве, преподавали в школе Е.Н.Званцевой и в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.
Из воспоминаний Коровина о Серове:

“…В нем был не столько художник, как ни велик он был в своем искусстве, сколько искатель истины. Поэтому же особенно любил он Льва Толстого. В то же время он очень любил музыку.

Никогда не осуждал он никакого порыва в другом, всегда шел этому навстречу, готов был признать все в другом. Но в себе все отрицал, себя, свои работы всегда строго осуждал и очень мучился в своих исканиях. Долго работая, он никогда не был доволен тем, чего достигал. Выше же всего ставил в живописи рисунок и его особенно упорно добивался.

Художник К.А.Коровин на берегу реки. 1905
Картон, масло. 36,1 × 51
Государственный Русский музей

Угрюмый и задумчивый, Серов в душе своей носил удивительный юмор и смех. Он умел подмечать в самых простых, обыденных вещах их оригинальность и умел так их передавать в своих рассказах, что они облекались в невероятно смешную форму. И потом его определения долго повторялись в среде его знакомых, становились крылатыми словами <…
Никогда не слыхал я от Серова никакой жалобы ни на людей, ни на условия своей личной жизни. Материальные невзгоды, — а он знал их немало, — не трогали его совершенно. Но когда он видел несправедливость и тихо уходил, — глаза его загорались. И тогда он был суров и непреклонен. Тогда, выясняя правду и добиваясь справедливости, он готов был идти до конца, ничего не боясь”.

Источник:
Коровин К.А. Памяти друга // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 1. С. 310–311.


Валентин Серов в воспоминаниях Константина Коровина.
Путешествие на Север.

В 1894 году Валентин Серов вместе с Константином Коровиным по заданию Саввы Ивановича Мамонтова отправились следом за экспедицией на Север, предпринятой для исследования маршрута при строительстве железной дороги от Архангельска до Мурманска.

Белое море. 1894.
Этюд. Картон, масло. 14,2 × 26
Государственная Третьяковская галерея

Они посетили Ярославль и Вологду, затем по рекам Сухоне и Северной Двине добрались до Архангельска и Мурманска, после отправились на Новую Землю и в Северную Норвегию (мыс Нордкап, Тронхейм), побывали в Стокгольме и Гельсингфорсе (ныне Хельсинки). Впечатления от поездки воплотились в набросках и эскизах, впоследствии показанных на выставках.
Из воспоминаний Коровина:
“Серов и я увидели, что днем писать с натуры нельзя: мешают мириады всевозможной мошкары, комаров, слепней. Лезут в глаза, в уши, в рот и просто едят поедом. Я и Серов намазались гвоздичным маслом, — ничуть не помогало. Мошкара темными облаками гонялась не только за нами, но и за паровозиком времянки…

Поморы. 1894. Этюд.
Дерево, масло. 33 × 23,3
Государственная Третьяковская галерея

<…> Как-то Серов и я писали светлой ночью около сторожки этюд леса. В кустах около нас кричала чудно и дико какая-то птица. Мы хотели ее посмотреть. Только подходили к месту, где слышен ее крик, она отойдет и опять кричит. Мы за ней, что за птица: кричит так чудно, а видать невозможно. Ходили-ходили, так и бросили и пошли назад. Пришли будто к сторожке, а сторожки нет. Мы — в сторону, туда — сюда. Нет. Мы назад пошли, ищем. Нигде нет.
<…> Мы заблудились. Смотрим, все ветви деревьев повернуты на юг.
— Я полезу на дерево, — говорит Серов.
Я подсаживаю, он ловко взбирается, хватаясь за ветви длинной ели.
— Сторожки не видно, — говорит он с дерева. — А что-то белеет справа, как будто озеро или туман…Вдруг слышим — идет где-то недалеко паровоз, тарахтит по рельсам, попыхивает. Мы быстро пошли на приятные звуки времянки, и оба сразу провалились в мох, в огромное гнилое дерево, пустое внутри, а внизу завалившее яму. Там была холодная вода. Мы оба разом выскочили из этой гнилой ванны, побежали и скоро увидели нашу сторожку.
Серов посмотрел на меня и сказал:
— А ведь могло быть с нами прости-прощай…”

Источник:
Коровин К.А. На Севере диком // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 1. С. 321–322.


Валентин Серов в воспоминаниях художника и музейного деятеля П.И.Нерадовского. Анималистический жанр.

В.А.Серов наблюдает за медвежатами в Санкт-Петербургском зоологическом саду. Фотография П.И.Нерадовского. Июнь 1900. РГАЛИ

Друзья и знакомые Серова не раз писали о его особенной любви к животным. В воспоминаниях художника и музейного деятеля П.И.Нерадовского сохранилось описание их встречи в Петербургском Зоологическом саду.
“В одно из таких посещений, переходя от одних зверей к другим, я заметил Серова около клетки с медвежатами, которых он поил мёдом. Он был в котелке, из кармана расстегнутого пальто высовывался маленький альбомчик.
Я увидел, что, наблюдая медвежат, он находится в очень хорошем настроении. Видно было, что он особенно наслаждался забавным видом медвежонка, который стоял на задних лапах, а передними запрокинул в рот бутылку с мёдом. Серов смотрел на него с любовной нежностью.
У меня был с собою «кодак». Я решил во что бы то ни стало снять Серова около медвежат. Я снял его, но когда я уловчился для другого более удачного снимка, Серов неожиданно стал отходить, продолжая смотреть на медвежат. Так я и сфотографировал его вторично.
У меня сохранился только этот второй снимок, на котором видно его хорошее настроение”.

Лев и волк. Бумага, графитный карандаш, тушь, кисть, перо. 26,8 х 42,5. ГТГ

Из воспоминаний А.Я.Симонович-Дервиз:
“Однажды в Зоологическом саду он так естественно закричал ослом, что настоящий осел ответил ему таким же криком и бросился к решетке, ища своего брата, к великому удивлению и удовольствию зрителей. Их крики было совершенно невозможно отличить – все думали, что это кричит осел”.

Источники:
П.И. Нерадовский. В.А. Серов // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 2. С. 31.
А.Я. Симонович-Дервиз. Мои портреты кисти Серова // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 2. С. 246.


Валентин Серов в воспоминаниях Ф.И.Шаляпина.

Портрет Ф.И.Шаляпина. 1905
Холст, уголь, мел. 235 × 133
Государственная Третьяковская
галерея

Фёдор Иванович Шаляпин (1873–1938) — всемирно известный оперный певец, режиссер и мемуарист. Выступал в Русской частной опере С.И.Мамонтова, Императорском Большом театре в Москве и Императорском Мариинском театре в Петербурге. Участвовал в Русских сезонах С.П.Дягилева, снимался в кино. Серова и Шаляпина связывала крепкая дружба.

Насчитывается свыше 20 этюдов, набросков и портретов певца, написанных с него Серовым. Отношения Шаляпина и Серова не ограничивались театральными интересами. Они не только вместе работали, но и с удовольствием отдыхали на даче Константина Коровина в Охотине. Дружба художника и певца оборвалась весной 1911 года, после того как на сцене Мариинского театра Шаляпин вместе с труппой встал на колени перед императором, присутствовавшим на спектакле. Серов, узнав об этом случае из газет, навсегда прекратил общение с Шаляпиным.
По словам дочери певца И.Ф.Шаляпиной, “после Алексея Максимовича Горького Фёдор Иванович больше всех своих друзей любил Серова — за его принципиальность и человеческое достоинство”.
Из воспоминаний Шаляпина:
“… В окружении Мамонтова я нашел исключительно талантливых людей, которые в то время обновляли русскую живопись и у которых мне выпало счастье многому научиться. Это были: Серов, Левитан, братья Васнецовы, Коровин, Поленов, Остроухов, Нестеров <…> Врубель <…>. С каждым из этих художников была впоследствии связана та или другая из моих московских постановок.
<…>
Серов особенно мастерски изображал жестами и коротенькими словами целые картины. С виду это был человек суровый и сухой. Я даже сначала побаивался его, но вскоре узнал, что он юморист, весельчак и крайне правдивое существо. Он умел сказать и резкость, но за нею всегда чувствовалось все-таки хорошее отношение к человеку. Однажды он рассказывал о лихачах, стоящих у Страстного монастыря. Я был изумлен, видя, как этот коренастый человек, сидя на стуле в комнате, верно и точно изобразил извозчика на козлах саней, как великолепно передал он слова его:
— Прокатитесь? Шесть рубликов-с!”

Источники:

Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 2. С. 276.
Шаляпин Ф.И. Из книг “Страницы моей жизни” и “Маска и душа” // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 2. С. 279, 277.


Валентин Серов в воспоминаниях Ф.И.Шаляпина. Опера “Юдифь”.

Олоферн. 1890-е. Один из первоначальных эскизов костюма для Ф.И.Шаляпина в опере А.Н.Серова “Юдифь”. Бумага, акварель, гуашь. 22 × 17. Государственный Русский музей

Серов с неизменным вниманием относился к постановкам произведений своего отца — композитора Александра Николаевича Серова. В 1896 году он принял участие в оформлении оперы “Рогнеда” для Русской частной оперы С.И.Мамонтова, а в 1898-м — оперы “Юдифь”.
Савва Иванович пригласил Фёдора Шаляпина сыграть роль ассирийского царя Олоферна. В связи с особым успехом “Юдифи” и повторениями постановки на разных сценах Серов неоднократно участвовал в создании костюмов и декораций к ней.
Из воспоминаний Ф.И. Шаляпина:
“Я готовил к одному из сезонов роль Олоферна в “Юдифи” Серова. Художественно-декоративную часть этой постановки вел мой несравненный друг и знаменитый наш художник Валентин Александрович Серов, сын композитора. Мы с ним часто вели беседы о предстоящей работе. Серов с увлечением рассказывал мне о духе и жизни древней Ассирии.
А меня волновал вопрос, как представить мне Олоферна на сцене? Обыкновенно его у нас изображали каким-то волосатым размашистым чудовищем. Ассирийская бутафория плохо скрывала пустое безличие персонажа, в котором не чувствовалось ни малейшего дыхания древности. Это бывал просто страшный манекен, напившийся пьяным. А я желал дать не только живой, но и характерный образ древнего ассирийского сатрапа. Разумеется, это легче желать, чем осуществить. Как поймать эту давно погасшую жизнь, как уловить ее неуловимый трепет?

Шатер Олоферна. 1907
Эскиз декорации к постановке оперы А.Н.Серова “Юдифь”
Бумага, графитный карандаш, акварель, тушь, кисть, перо.
12,9 × 20,9. Государственная Третьяковская галерея

И вот однажды в студии Серова, рассматривая фотографии памятников старинного искусства Египта, Ассирии, Индии, я наткнулся на альбом, в котором я увидел снимки барельефов, каменные изображения царей и полководцев, то сидящих на троне, то скачущих на колесницах, в одиночку, вдвоем, втроем. Меня поразило у всех этих людей профильное движение рук и ног — всегда в одном и том же направлении. Ломаная линия рук с двумя углами в локтевом сгибе и у кисти наступательно заострена вперед. Ни одного в сторону раскинутого движения!
В этих каменных позах чувствовалось великое спокойствие, царственная медлительность и в то же время сильная динамичность. Не дурно было бы — подумал я — изобразить Олоферна вот таким, в этих типических движениях, каменным и страшным. Конечно, не так, вероятно, жили люди той эпохи в действительности; едва ли они так ходили по своим дворцам и в лагерях; это, очевидно, прием стилизации. Но ведь стилизация — это не сплошная выдумка, есть же в ней что-нибудь от действительности, рассуждал я дальше. Мысль эта меня увлекала, и я спросил Серова, что подумал бы он о моей странной фантазии?
Серов как-то радостно встрепенулся, подумал и сказал:
— Ах, это бы было очень хорошо. Очень хорошо!.. Однако поберегись. Как бы не вышло смешно…
<…> на Москве-реке в театре Солодовникова я играл Олоферна суровым каменным барельефом, одухотворенным силой, страстью и грозным величием. Успех Олоферна превзошел все ожидания”.

Источник:
Шаляпин Ф.И. Из книг “Страницы моей жизни” и “Маска и душа” // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Л., 1971. Т. 2. С. 279–280.